21:50 

#meshuggah
Мозги и кальций!
02.09.2012 в 12:44
Пишет Элек3х:

Пост для миди 3 лвл - II
Название: Rosa in Fiore*
Автор: fandom Assassins Creed 2012
Бета: fandom Assassins Creed 2012
Размер: миди
Персонажи: Юсуф/Клаудия
Категория: гет
Жанр: экшен, романс, драма
Рейтинг: от R до NC-17
Краткое содержание: Клаудия тайком от брата прибывает в Константинополь, чтобы совершить давно задуманное дело.
Примечания: Assassin's Creed: Revelations
*"Rosa in Fiore" - (итал.) "цветущая роза"; тж. название борделя в Риме под управлением Клаудии Аудиторе
Для голосования: #. fandom Assassins Creed 2012 - миди "Rosa in Fiore"

Дорабелла взяла из корзины золотистый персик, готовый вот-вот истечь соком, и хищно вонзила в него острые зубы. Одного, коренного, у неё не хватало. Клаудия не смогла бы увидеть этого с крыши, она просто знала, что зуба нет. Испанский солдат, заваливавший Дорабеллу Феличиано, свою законную добычу, на дубовый обеденный стол её родового поместья, не рассчитал силы, и с тех пор Дорабелла улыбалась загадочно, не размыкая губ, как та милая аристократка, приходившая позировать к Леонардо.
Клаудия знала о ней всё.
Сейчас Дорабелла, распробовав персик, прикроет глаза от удовольствия и чуть тряхнёт головой, так, что покрывало упадёт с её роскошных вьющихся волос, чёрных, как смоль. Этот беспомощный жест, будто попытка стряхнуть оцепенение, нравился мужчинам.
Белла, – так звали её в «Цветущей Розе», – пользовалась успехом.
Покрывало действительно слетело, но серенькая, незаметная служанка успела поймать его и вновь любовно укрыть голову госпожи – благородной даме не следовало разгуливать по Стамбулу с непокрытой головой.
Служанка стояла слишком близко, да и прилавок мог помешать – секунда промедления решила бы всё, и отнюдь не в пользу Клаудии. Дорабелла не собиралась пока уходить, и времени хватило бы, чтоб переменить место, но Клаудия была слишком упряма, чтобы признать, что неправильно выбрала крышу для прыжка.
Она часто ошибалась вот так и ругала себя потом за это. Что ж, у неё не было братского опыта и сноровки, а новые умения давались тяжело – для учёбы возраст был уже не тот.
Наверное, ей просто стоило сидеть в «Цветущей Розе» и пересчитывать деньги, – многие считали, что Клаудия Аудиторе годна только на это.
Ей хотелось думать, что они ошибаются, а ещё – что Белла Феличиано сегодня умрёт.
«Каноцци», – поправила она себя мысленно. – «Её муж из семьи Каноцци».
Дорабелла досадливо бросила персик на землю и выпятила приподнятую, скрытую синими шелками грудь, – она всегда делала так, когда собиралась торговаться. Сейчас между ней и седым греком-торговцем разгорится спор, они будут кричать друг на друга, может, даже, бросать друг другу в лицо медяки, и, не успеет Дорабелла, покорная и усталая, назвать последнюю цену – вдвое меньшую, чем просил грек, – скрытый клинок вонзится в золотисто-смуглую шею.
Один прыжок, один удар, и – бежать. Бежать с этой улицы, из этого города, и от призрака Пьетро, который, может быть, наконец-то успокоится в своей могиле.
Клаудия приподнялась, согнув колени, приготовившись к прыжку… и не успела. Кто-то сзади властно схватил её за капюшон, больно потянув за волосы, и, прежде чем она обернулась, резкий, гортанный голос резанул её слух.
Мужчина, поймавший её, говорил на странной смеси турецкого с греческим, и Клаудия смогла разобрать только отдельные слова: «чем ты думаешь», «женщина», «опасно» и «ментор».
Последнее насторожило её больше всего. На секунду сердце предательски дрогнуло: её поймали, раскрыли и теперь, как провинившуюся девчонку, оттащат к брату, а Дорабелла, тем временем, вернётся во дворец Топкапи, пить вино и ублажать мужа.
«Ты не девчонка», – одёрнула себя Клаудия. – «И твой брат имеет над тобой власть только как ментор».
Она спокойно высвободила край капюшона из цепких, жёстких пальцев мужчины и обернулась.
Стоявший перед ней человек не был похож на ассасина – на тихую тень, крадущуюся и бесцветную. Наоборот – он был слишком ярким, слишком громким, слишком заметным, и это немного ошеломило её.
Этот тип не носил капюшона и никак не скрывал буйную жёсткую шевелюру, топорщившуюся нечесаными завитками, – только щёгольски повязал на лоб какую-то пёструю тряпку.
Он был подтянут и строен, но широкие плечи, крупные черты лица и громкий, уверенный голос делали его больше, заметнее. Он будто заполнял собой всё пространство, и невозможно было отвернуться, не заметить его.
«И это ассасин?» – поразилась Клаудия, глядя в его горящие карие глаза. – «Его остановит первый же стражник!»
Почему-то ей не пришло в голову, что поймавший её – всего лишь глупый и неосторожный рекрут, ещё не привыкший к капюшону. В этом мужчине была гордость и сила лидера, такая же, как у Эцио. Если так, сбежать от него было бы почти невозможно, но Клаудия прокляла бы себя, если б не попыталась.
– Я не стою вашего беспокойства, синьор, – сказала она, как бы невзначай положив руку на пояс. Мужчина не заметил этого манёвра – он жадно пожирал её взглядом, ошеломлённый не меньше неё.
Это было… лестно?
Он нахмурил густые чёрные брови и открыл, было, рот, снова собираясь сказать что-то на своём птичьем языке, но Клаудия не позволила. Она сорвала с пояса маленькую глиняную склянку и, задержав дыхание, бросила на крышу. Удушливое облако дыма скрыло от неё ассасина, дав желанные несколько мгновений на прыжок.
Вскрикнул старик-грек, ахнула служанка, апельсины и персики наперегонки покатились в пыли, затрещал деревянный прилавок…
Скрытый клинок не нашёл Дорабеллу. За секунду до прыжка она отошла к соседнему лотку, и поздно было нестись к ней, потому что патруль янычар как раз показался из-за поворота.
Клаудия повернулась и побежала, легко перепрыгивая через катящиеся фрукты и, на ходу, скрывая лицо капюшоном.
Даже не оборачиваясь, она знала, что взгляд Дорабеллы Каноцци преследует её, как гончий пёс.

***
– Что за женщина! – Юсуф взмахнул рукой, едва не задев шаркающего мимо нищего. – Шайтан придумал таких женщин! Верно я говорю?
Нищий обернулся и понимающе вздохнул. Видимо, эта беда была ему близка.
Юсуф же не знал, смеяться ему или злиться. Он попался глупо, на свою же, ассасинскую, уловку, но попался такой красавице, что это было, вроде как, и не обидно. Хоть и стыдно – ни рекрутам, ни Эцио о таком лучше было не рассказывать.
Он искал её по городу целые сутки – отчасти потому, что хотел дознаться, кто она и что делает в Константинополе, а отчасти – потому, что на сердце у него было неспокойно. Янычары последние несколько дней лютовали, поэтому рекруты, не отправленные в другие города, сидели в убежищах, пережидая бурю и пытаясь вызнать через шпионскую сеть, в чём причина. Чужому ассасину, незнакомому с положением в городе, легко было наткнуться на случайный патруль и сложить голову в неравном бою с янычарами, а та женщина с крыши была ещё неопытна – она даже не услышала, как Юсуф подошёл к ней, хотя он не особенно и таился.
Впрочем, прятаться она, видимо, умела.
«Где б я стал скрываться, будь я женщиной?» – подумал Юсуф, потом представил себя в платье и расхохотался. Вот был бы номер! А что, в менестрелей они с Эцио уже переодевались, так что, может, и платье с паранджой были не за горами. Знойная итальянка получилась бы из ментора! Только вот бородатая не в меру.
Он резко остановился, как вкопанный, прямо посреди улицы.
«Я не стою вашего беспокойства, синьор».
Итальянка! И какой занятный у неё был греческий, – напыщенный, на каком раньше писали книги, но уже лет триста никто не говорит, но всё лучше, чем у Эцио, который греческого не знал вовсе, а на турецком говорил хоть и внятно, но так, что командир базы Реджеп – бывший учитель – возводил очи к небу и потрясал кулаками, беззвучно вопрошая Аллаха, за какие грехи провинился и почему должен это терпеть.
Выходит, не у всех итальянцев была беда с языками.
И не все итальянские ассасины сидели дома, – некоторые, видно, решили следовать за своим Ментором.

В тени, на перекрёстке, танцевали цыганки в ярких разноцветных нарядах. Цыганкам было жарко, и они двигались медленно, покачиваясь, как цветы на ветру. Одна из них, постарше – видно, матрона – стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди и прислонившись к стене. На цыганке было глубокого винного цвета платье из какой-то лёгкой ткани и такая же косынка, покрывавшая волосы, – ни цветов, ни шитья, ни блестящих украшений, принятых обычно у местных таборов.
Это отчего-то показалось Юсуфу странным. В любой другой день он прошёл бы мимо, но сейчас каждая женщина, хоть немного выделявшаяся из толпы, заставляла его чуть ли не принюхиваться. Стоило ему подойти, как танцовщицы окружили его пёстрым кольцом, загомонили, нахваливая, зубоскаля и сыпя непристойностями. Они даже слишком старались, будто хотели отвлечь его от чего-то.
Не вышло.
Юсуф умел быть собранным и внимательным, когда желал, а желал он этого постоянно. Иначе ассасину в Константинополе было не выжить.
Он решительно отодвинул девушек и подошёл к «цыганке», грозно уперев руки в бока.
– Не очень-то хорошо ты прячешься, ханым-эфенди, – укорил он её, стараясь подбирать греческие слова. – А если византийцы захотят тебя найти?
Женщина сделала подругам знак продолжать танец, но Юсуф заметил, как предательски дрогнула её рука, и побледнели щёки.
Сейчас, вглядываясь в её лицо, он испытал что-то вроде разочарования. Она оказалась не такой красивой, как ему запомнилось, – скорее даже, в её лице было что-то неприятное: маленький рот с капризно выпяченной нижней губой, острый нос, тяжёлые веки. Если бы не живой, пронзительный взгляд блестящих карих глаз, она запросто могла бы сойти за одну из тех крестьянок, которых гонят из Валахии на невольничьи рынки.
И всё же, было в ней нечто, мешающее равнодушно отвернуться. Нечто, чему Юсуф пока не мог дать названия. Он не мог даже определить, сколько ей лет, – только едва проступавшие сквозь пудру тонкие морщинки в уголках глаз говорили о том, что она давно уже не девушка.
– Если византийцы захотят меня найти, они об этом пожалеют, – ответила она на своём странном греческом, спокойно, но с вызовом. – Я знаю, что бесполезно просить вас идти своей дорогой, но знайте, – помощь братьев мне не нужна.
– Помощь братьев нужна всем! Всему этому городу она нужна! – Юсуф окинул улицу широким жестом и веско положил руку итальянке на плечо. – Как тебя зовут?
Женщина на мгновение замешкалась.
– Роза, – наконец сказала она, чуть улыбнувшись, от чего на её пухлых щеках проступили ямочки. – Роза Фиоре.
– Роза Фиоре да… – Юсуф вопросительно взглянул на неё, ожидая продолжения, и наткнулся на непонимающий взгляд. – Да Фиренца? Да… как её… Рома?
– Просто Роза Фиоре. Всему свету необязательно знать, где я родилась, – холодновато пояснила женщина.
– А я-то думал, все итальянцы прибавляют к имени город!
– Я не итальянка. – Она вновь чуть улыбнулась, чуть самодовольно. – Я живу в Испании.


***
– Я добиралась сюда с андалузскими цыганами, – начала Клаудия, когда квартал Баязида остался позади. Она понятия не имела, куда ассасин, назвавшийся Юсуфом, её ведёт, и молчание, повисшее между ними, начинало её тревожить. – Кто-то сказал им, что в Стамбуле жизнь лучше.
– А, – безразлично отозвался Юсуф. Клаудии стало немного обидно – она тщательно продумала эту историю, затвердила её наизусть, и считала, что её рассказ достоин внимания.
– Вам не интересно узнать, как и зачем я здесь объявилась? – недовольно спросила она, едва удержавшись от того, чтобы толкнуть этого бородатого, лохматого разбойника локтем.
– Интересно! – тут же оживился «разбойник», сверкнув крепкими, ровными зубами. – Я искал тебя и день и ночь, сестра, только чтобы услышать твою историю. И чем ты мне отплатила? Рассказываешь небылицы!
Клаудию слегка передёрнуло. Она не ожидала, что он поверит ей сразу и без сомнений, но и к такому отпору была не готова. Юсуф даже не считал нужным притворяться.
«Он хороший дядька, тебе бы понравился», – писал о нём Эцио. Самое ужасное, что он был прав, и это делало положение Клаудии ещё более сложным. Ей действительно не хотелось лгать стамбульскому ментору, но и иначе она не могла.
– Хорошо, с цыганами я встретилась только здесь, – она подумала, что немного правды, всё же, не помешает. – Но приехала из Испании, будучи итальянкой по рождению. У меня бордель в Толедо.
– Хочешь здесь тоже бордель открыть и удобное место с крыши присматривала? – Юсуф расхохотался, и Клаудия, против воли, поморщилась. Смех у него был резкий, громкий, и до боли напоминал лошадиное ржание.
Никакого сравнения с лёгким, мелодичным смешком Пьетро.
«Лёгкий», – самое точное слово для Пьетро Адимари. Никакого сходства с этим грубоватым турецким варваром, так прочно и твёрдо стоящим на земле.
«Почему я вообще их сравниваю?», – подумала Клаудия, пощипывая кончик платка.
Она знала ответ, и ответ этот ей вовсе не нравился.
– Это очень смешно, но нет – я всего лишь должна убить одного человека. Женщину, – ровно сказала она.
– Единственная женщина, которую ты сможешь убить, – ты сама, сестра! – Юсуф огорчённо всплеснул руками. – Ты не слышала о том, что янычары взялись за нас всерьёз? Скоро день рождения Ахмета-шехзаде, а значит, в городе должно быть спокойно. Ты знаешь, что такое «спокойно» для них? Когда головы ассасинов торчат не на шеях, а на кольях – вот что.
– Я не слышала об этом. – Клаудия покраснела от досады. И она ещё думала, что сможет сделать всё сама, без поддержки Братства! Юсуф был просто благословением небес, и, одновременно, проклятьем – он мог проболтаться о ней Эцио. – Я надеюсь, мы идём не в убежище братства?
– Ха! – глаза Юсуфа лукаво блеснули. – Я заплатил цыганке, чтоб она меня развлекала, но какой дурак приведёт цыганку домой и зачем? Чтобы она стащила его золото? Лучше я повожу её по улочкам, о которых не знает стража. Может, ей это, когда-нибудь, пригодится.
– Будто у тебя есть золото, – Клаудия не смогла удержаться от улыбки. О ней нечасто заботились вот так ненавязчиво, и это было приятно. – Я гуляю с тобой в долг, ассасин.
– Ай, злая ты женщина! Кто же бьёт по больному? – Юсуф посмотрел на неё с таким печальным осуждением, что она не выдержала и рассмеялась.
Впервые, после того дня, о котором ей не хотелось сейчас вспоминать.
– Что ты смеёшься? – возмутился Юсуф. – Лучше спляши для меня, как вы там это делаете. – Он повертел руками в воздухе, изображая плавные жесты танцующих цыганок. Вышло похоже.
– Я для этого слишком стара и тяжела, – усмехнулась Клаудия. Она заметила, как, после этих слов, он окинул её оценивающим взглядом.
Ей не приходилось жаловаться – даже в пятьдесят многие принимали её за тридцатилетнюю женщину, да и чувствовала она себя немногим старше, поэтому, ей тяжко было замечать новые морщины и видеть, как тяжелеет и округляется тело от долгого сидения за конторкой «Цветущей розы».
Последние два года Клаудия тренировалась ещё упорнее, чем обычно, но те годы, когда мужчина мог двумя ладонями обхватить её талию давно прошли. Сколько бы она ни прыгала по крышам, ни её полная грудь, ни широкие бёдра не желали уменьшаться в размерах, однако, в её фигуре не было рыхлости – только крепость и нерастраченная сила, не находившая выхода.
Она с некоторым удивлением поймала себя на мысли о том, что ей не всё равно, что думает о ней этот лохматый турок. И это был такой же плохой знак, как и то, что она начала сравнивать его с Пьетро.
– А для того, чтобы взбираться на стены и кидать в меня бомбами, значит, не стара? – Юсуф снова изобразил обиду.
– Я просто умею постоять за себя. – Клаудия пожала плечами. Для неё в этом действительно не было ничего удивительного.
Тёмная, зажатая между двумя каменными домами улочка, по которой они шли, становилась всё уже – двоим тут было уже не разойтись, – и Юсуф благородно пропустил даму вперёд. Скорее всего, чтобы быстро поймать её, если вздумает убежать.
– Умеешь, – согласился он. – Но если наткнёмся на патруль, я закину тебя на плечо и убегу, поняла?
На мгновение, Клаудия даже потеряла дар речи. Такого не посмел бы ей сказать даже Эцио.
– Испанский ментор знает, что его ассасин может умереть на задании. Тебе нечего меня беречь, – сухо бросила она, смерив его уничтожающим взглядом. На Юсуфа, впрочем, это не подействовало.
– А испанский ментор знает, что ты здесь? Письма он мне не присылал.
Смутить Клаудию было не так-то легко.
– Вероятно, оно затерялось в дороге. – Этот неудобный разговор пора было прекращать. Она ничуть не смущаясь подоткнула юбки, как служанка, собравшаяся мыть пол, и, повернувшись к полуобвалившейся стене, взбежала по уцелевшей кладке до удобно торчащих кирпичей.
На полдороге она обернулась, с удовольствием заметив, как турок смотрит на её крепкие голые ноги, едва прикрытые юбками.
– Я буду в таборе, возле которого ты меня нашёл, Юсуф Тазим, – предупредила она. – Но недолго. Возможно, завтра моя миссия уже будет выполнена, и мы больше никогда не увидимся.
– Эй, ханым-эфенди, ты не боишься, что я буду за тобой гнаться? – насмешливо крикнул он снизу.
– Конечно, нет. – Клаудия добралась до проломленной крыши и замерла, балансируя, на самом краю. – Ты ведь знаешь, что я не солгала и сможешь найти меня вновь.
– Гюнешим, я найду тебя где угодно, пусть даже из твоих уст не вылетало и слова правды! – легко согласился Юсуф. – Только обещай мне, что будешь сидеть в своём таборе и не попадёшься янычарам!
Клаудия не удостоила его ответом. Ей приятно было знать, что он боится за её жизнь и думает о ней.
«Чем больше он будет бояться, тем чаще будет думать»,– решила она и исчезла за коньком крыши.

***
Пьетро Адимари было восемнадцать, он был болезненно бледен и бредил свободой. Он не знал, что это такое, и путал свободу с демократией, чем изрядно забавлял Макиавелли.
Никто не думал, что этот школяр долго продержится в братстве, но бледный, златокудрый Пьетро в мальчишеских веснушках не сдавался и не умирал. Когда становилось совсем невмоготу, он стискивал свои неровные мышиные зубки и молча терпел. Всё его худосочное, жилистое тело было вечно покрыто синяками, и у Клаудии болезненно ёкало сердце каждый раз, когда она касалась их мочалкой.
Пьетро было восемнадцать. Ей – сорок восемь. Будь её воля, он забыл бы о свободе навсегда и остался в «Цветущей розе», между надушенных покрывал.
Он ведь был такой хрупкий, такой болезненный!
Каким-то непостижимым образом Пьетро напоминал ей всех её братьев сразу: он казался ей то хрупким, как Петруччо, то остроумным и шутливым, как Федерико, то уверенным и властным, как Эцио. От этого Клаудии порой хотелось плакать, но она много лет назад дала себе зарок не лить слёз и чувствуя, как в горле встаёт комок, больно выкручивала кожу на запястье.
Это помогало.
Пьетро не желал оставаться в «Розе» дольше, чем на ночь, – он был героем в капюшоне, его звали великие дела, борьба за свободу, и Клаудия вновь оставалась одна – выслушивать жалобы куртизанок и вписывать в амбарную книгу колонки цифр.
Будь она менее терпеливой – непременно отхлестала бы Пьетро по щекам, но жизнь в Монтериджони приучила её сдерживать ярость, и потом, она боялась сломать бедняжке челюсть.
Вместо этого, она каждый месяц внимательно и с тайной надеждой прислушивалась к тому, что творилось с её телом, страстно и мучительно желая, чтобы судьба подарила ей, наконец, маленькое создание с упрямыми карими глазами, как у всех Аудиторе и шелковистыми вьющимися локонами Адимари. Беспомощное, крохотное существо, неспособное выжить без неё, Клаудии.
Ничего не выходило.
Пьетро выглядел так, будто, будто его в любую минуту может унести ветром – в нём жизнь едва теплилось и, видимо, он просто не мог разделить её с кем-то.
«А может быть, я просто слишком стара», – думала Клаудия, с тоской поглаживая плоский и гладкий живот.
Но это было тогда, а теперь она неслась по Стамбульским крышам, как ветер, разрывая подол о печные трубы и раня босые ноги о мелкие камни, и ей снова было двадцать лет. Она чувствовала в себе силу, достаточную, чтобы размозжить череп Дорабеллы Каноцци голыми руками, и кредо – «ничто не истинно, всё дозволено» – подхлёстывало и подгоняло её.
Но Клаудия ошиблась. Ей не удалось добраться до Дорабеллы ни на эти сутки, ни на следующие.
Посол Каноцци с женой укрылись во дворце Топкапи и не спешили выходить из-за его неприступных стен. Танцовщицы, которым дозволено было являться во дворец, говорили, что Дорабелла целыми днями объедается сладостями и каждый вечер пьяна от ракы.
Клаудия ждала. Лучше, чем ждать, она умела только умножать и делить числа. Она затаилась, как змея в траве, и выжидала час за часом, день за днём, но ничего не происходило, и она стала путаться в том, чего именно ждёт – доклада цыганок о том, что Дорабелла стала беспечнее, или прихода Юсуфа Тазима, назвавшего её странным турецким словом – «гюнешим».
– Гюнешим, – беззвучно повторяла она, лёжа без сна в своей постели, и ей нравилось это слово, все его звуки, и особенно – «ю», на котором губы сами легко целовали воздух.

Её ожидание не значило бездействие. Она учила молодых цыганок зорко наблюдать и бесшумно ходить – воровать они умели и сами. Она ходила на рынок и ловила слухи о том, как пышно будут праздновать день рождения наследника и о том, что семья султана, возможно, прибудет в гавань, чтоб полюбоваться фейерверками, которые будут запускать из Галаты.
И, наконец, в один погожий день она решила заняться стиркой в маленьком глухом дворике, примыкавшем к дому, занятому табором. Везде было пусто и тихо – цыгане ушли на промысел, – миндаль протягивал через решетчатую ограду густые цветущие ветви, над городом плыли по синему небу плотные облака, такие белые, что мысль о стирке приходила в голову сама собой.
Клаудия никогда не забывала, что она – аристократка, но жизнь приучила её не чураться тяжёлой работы – в тренировках и утомительном труде она находила успокоение.
Сидя на скамеечке посреди двора, она мерно полоскала в тазу белое одеяние с капюшоном, и простое, бездумное удовлетворение оттого, что кипенная ткань становится всё чище, наполняло её. Солнечные лучи омывали теплом всё её тело, и от этого тепла движения Клаудии становились всё медленнее и медленнее…
…но даже засыпая, она услышала осторожные шаги и успела вскочить, обернуться… чтобы попасть в крепкие, жаркие мужские объятия.
– Ты быстро учишься, – вместо приветствия сказал Юсуф, глядя на неё сверху вниз. – В прошлый раз ты меня даже не услышала, а, гюнешим?
Клаудия замерла, жадно вперившись в него блестящими карими глазами. Ей казалось, что она только что совершила прыжок веры и падает долго, как во сне. Она чувствовала восхитительную обречённость, потому что знала, что должно случиться, и хотела этого так сильно, что желание превращалось в неизбежность.
– Ты не сказал своему ментору, Эцио, что я здесь? – строго спросила она, впиваясь ногтями в его плечи. – Если ты расскажешь, клянусь, я убью тебя. Я отрежу твой дерзкий язык своим скрытым клинком, и ты…
– Довольно, женщина, – он приподнял её легко, будто она ничего не весила, и осторожно опустил на охапку сена, которую, обычно, жевал грустный цыганский ослик.
Мокрое ассасинское одеяние осталось реять в воде, как одинокая медуза.
Первым звуком, пронзившим сонную тишину, был треск ткани – Юсуфу надоело путаться в завязках лифа, и он просто разорвал тонкий податливый лён. Клаудия не возмущалась – её сердце замерло от осознания того, как беспомощна она сейчас и одновременно – какую власть она имеет над этим уличным разбойником, по прихоти судьбы попавшим в Братство.
Она смеялась и ёжилась, когда его жёсткая борода щекотала кожу, шутя отталкивала его от своих губ, от загоревшей шеи, от бледной, полной груди с крупными тёмными сосками.
– Ты меня всю исколешь, мужлан, – шептала она, запуская пальцы в его буйные густые кудри. – Брейся, прежде, чем входить к знатной особе…
– Знатная особа! – Юсуф задрал её юбки, и, почти благоговейно, поцеловал округлое бедро. – Даже будь ты женой султана, ты бы меня не заставила сбрить бороду!
Клаудия хотела было возразить, но сладкая дрожь и ощущение заполненности пронзили её, солнечный свет замигал сквозь листву акаций, а одинокое облако, зависшее над двором забилось вперёд и назад, как на привязи.
Струйка пота стекла по ложбинке между её грудей и задрожала блестящей капелькой от тяжёлого дыхания. Клаудия закрыла глаза, запрокинулась, выгнулась, ёрзая, подаваясь навстречу Юсуфу. Он весь был словно морской прибой: каждое движение – мягкий удар снова и снова. Ему не составляло труда держать её на весу, под спину, как держит плотная морская вода, а его поцелуи были солёными, и Клаудия чувствовала, что бесполезно барахтаться и идти наперекор, но всё равно обхватила его ногами, притянула к себе, прижала, не давая двинуться. Её вновь охватило желание быть с кем-то единой и неразделимой плотью, чтоб ничто, ни время ни смерть ни судьба не могли забрать у неё покой и счастье и она удивилась, когда Юсуф, такой порывистый и нетерпеливый, понял, стёр слезинку с её щеки, посмотрел серьёзно.
– Ашкем… – тихо проговорил он, будто они висели над пропастью. – Я не отпущу тебя, ашкем. Веришь мне?
И она поверила, потому что в Юсуфе было столько силы, столько жизни, что он не смог бы просто исчезнуть, как не может в один день рухнуть город вокруг или высохнуть море.
Она позволила бурным волнам подхватить её и швырнуть сияющую бездну без конца и края.
И бездна поглотила её, развеяв по ветру последний вскрик.

***
В тёмной комнатке, выходившей окнами на шумную улицу было прохладно, и Клаудия чувствовала, что начинает замерзать, лёжа на вытертых подушках. Она придвинулась к Юсуфу, но отчего-то не решилась коснуться его.
Он дремал, закинув руки за голову, безмятежный и довольный. Так же спокойно он мог грезить и на разворошённом сене, но Клаудия, услышав, что возвращаются цыгане, утянула его в свою каморку, и там, в уютной темноте, он снова овладел ею, с радостью избавившись от мешающей одежды. Теперь Клаудия не могла найти в себе сил даже прикрыться. Она лежала и ласково оглаживала себя, чувствуя, что вновь начинает любить своё тело, всё ещё красивое и желанное. Истома, охватившая её, напоминала слабость после болезни.
Теперь у неё хватало сил признаться себе, что имя этой болезни – Пьетро.
Он всегда вырывался из её заботливых рук, как братья, но, в отличие от них, сбегал ненадолго, потому что не мог жить без её ласки и нежности.
Юсуфу не нужна была её забота. Он лежал рядом, смуглый, широкоплечий, весь в буйной поросли курчавых волос, жекочущих и жёстких, и его крупное, ненасытное мужское естество лежало, небрежно свесившись на сторону.
Клаудия любовно и благодарно погладила его, чувствуя, как плоть вновь набухает под рукой.
– Послезавтра день рождения Ахмета-шахзаде, – сказал Юсуф, не открывая глаз. – Он, вместе со всей семьёй султана и гостями прибудет в гавань. Им охота посмотреть на фейерверки вблизи. Итальянка тоже там будет.
Клаудия вздрогнула и убрала руку.
– С чего ты взял, что мне нужна итальянка? – холодно спросила она.
– Ради турчанки ты не проделала бы такой путь. – просто ответил Юсуф. – Ты позволила бы какому-нибудь мужчине убить её и дело с концом.
– Я давно не позволяю мужчинам делать что-то за меня или командовать мной. – Клаудия села, разглядывая себя в мутном зеркале, стоящем у стены. Ей не хотелось встречаться взглядом с тем, кому ей не хотелось лгать. – Мой старший брат последний, кто пытался навязать мне свою волю. Видел бы ты, как он, проповедующий кредо, надулся и распетушился, когда я сказала, что стану управлять борделем. Он едва не бросил деньги на перестройку мне в лицо, но я была непреклонна, и он смирился – сам пошёл к архитектору. – Клаудия улыбнулась. Теперь она уже могла вспоминать об этом с улыбкой, но тогда, на один короткий миг, ей показалось, что Эцио никогда больше не простит её, и этот страх долго жил в её сердце. – Увидев, что мы с матерью основательно навели среди куртизанок порядок, он немного оттаял, но сказал лишь, что доволен тем, как мы распорядились деньгами.
– Ты рассказываешь про самоуверенного юнца, а сейчас Эцио старый и мудрый учитель. Не могу представить его таким. – Юсуф развёл руками. – Тут я как неразумное дитя: вижу старика и думаю, что он так и родился стариком.
Он расхохотался, но его глаза не смеялись – Клаудия, замеревшая, как изваяние, видела в зеркале его внимательный взгляд.
– И давно ты знаешь?
– Я чувствовал сердцем. Вы с ним похожи, этого не скроешь. А узнал сейчас, потому что слышал такую же историю от него. Мужчины тоже болтливые, как попугаи, Клаудия, и любят порассказывать о прошлом, особенно старые деды.
– Я, значит, тоже кажусь тебе старухой? – тихо спросила она, отвернувшись так, что в зеркале отразился её профиль и завитой локон спутанных волос, спадающий на висок.
Юсуф придвинулся к ней, и, приподнявшись, поцеловал в плечо.
– Правду сказать, я не Аллах, чтобы любить всех одинаково, ашкем, – серьёзно ответил он. – От старух я бегу, как от огня, но ты прекрасна, как гурия, и будешь прекрасна хоть в девяносто лет, хоть в сто лет. Вот так. Даже когда я стану древним, дряхлым и буду умирать, а ты пройдёшь мимо – всё равно сползу со своего смертного ложа и поползу за тобой. И за мной в пыли будет оставаться борозда.
Клаудия тщетно попыталась удержаться от улыбки.
– Почему борозда?
– Как почему?! Ты ещё спрашиваешь, почему, женщина?! Потому что мой иссохший старый хрен снова встанет от одного только взгляда на тебя! И ползти мне с этой напастью будет нелегко. – Юсуф сел и сгрёб её в объятия. – Одно движение твоей изогнутой бровки, и я навеки твой раб, как джинн из лампы!
– Но ты всё равно расскажешь обо мне Эцио, раб? – Где-то внизу её живота до сих пор гнездился холодный страх перед гневом брата. Нет, не перед гневом. Перед его разочарованием.
– Не скажу. Но пойду в гавань вместе с тобой. – Юсуф вновь стал серьёзен, хотя его глаза лукаво поблёскивали. – Я не верю тебе как ассасину, гюнешим. Женщины тяжелее принимают кредо и правила братства, за ними всегда нужен глаз да глаз.
– Почему же это? – Клаудия бросила на него почти презрительный взгляд. Чего ещё было ожидать от восточного мужчины, как не пренебрежения к женщинам? – Чем мы хуже мужчин?
Он, впрочем, не выглядел напыщенным или самодовольным, но вопрос явно задел его за живое, потому что Юсуф разразился целым потоком слов и жестов.
– Хуже? Порой даже лучше! Но знаешь, чему сложнее всего учить женщин-рекрутов? Говорить «покойся с миром» жертве и опускать ей веки! Если б не правила ордена, вы бы плевали на трупы и вырывали им глаза, потому что вам простой победы недостаточно! Видела, как дерутся мужчины? Пока один из них не упадёт! А женщина бросается на другую женщину, пока их не растаскивают! Вы безумные! И я не хочу знать, что у вас там случается каждый месяц, но шайтан в этом точно замешан, – он в вас вселяется, и тогда хоть из братства беги! А ненависть? Вы каждого стражника, поднявшего на вас меч, ненавидите так, будто он ваш кровный враг! Но когда женщина ненавидит мужчину – это полбеды, а вот женщина, враждующая с женщиной, – бешеная собака, которая не видит, куда несётся!
Клаудия помолчала. В словах Юсуфа было много правды, пусть она и не могла смириться с ними, принять их.
– Тамплиерская прошмандовка убила моего любовника, – наконец, сказала она, и сжала кулаки, вновь увидев перед глазами окровавленные простыни в комнатушке Дорабеллы и бумажно-белого, обнажённого Пьетро, раскинувшегося на них с перерезанным горлом.
В тот день он должен был доставить послание Братству во Флоренцию. Если бы он не замешкался, ничего не случилось бы, но он решил сначала заглянуть к тайной любовнице, к молодой, красивой Белле, такой спокойной и ненавязчивой, не утомляющей его бурными ласками, в отличие от ненасытной старой сутенёрши, вынимавшей из него всю душу за одну ночь. Письма при нём так и не нашли.
Юсуф нахмурился.
– Значит, ты собираешься мстить?
Она помедлила и плавно повернулась, взглянув ему в глаза.
– Нет, – ответ соскользнул с её губ легко и искренне. – Я убиваю ради нашей цели, а не своего удовольствия.
Впервые в жизни Клаудия почувствовала, что кредо не давит на неё своей тяжестью, а становится ей опорой.
– Она жена важного чиновника, – Юсуф задумчиво подёргал бородку. – Итальянцам и так достаётся от наших пиратов, такого они не простят.
Клаудия обернулась и на её лице заиграла знакомая ему самодовольная улыбка.
– Может быть я бешеная собака, аморе мио, но я знаю, куда бегу.

***
Празднично одетые константинопольцы заполнили укрытые ночным сумраком улицы, высовывались из каждого окна, облепили крыши домов, надеясь поближе увидеть фейерверк, ругались и толкались из-за каждого удобного места. Только возле гавани было не так шумно – янычары оцепили квартал, очистили от всякого сброда, чтобы семья и гости султана чувствовали себя в безопасности, и только богатые горожане степенно прогуливались вокруг, довольные своей причастностью к торжеству и пытающиеся разглядеть, что творится на помосте, возведённом специально для удобства шахзаде.
Клаудия едва не потеряла Юсуфа в толпе – только теперь она поняла, почему он одевался так пёстро, непохоже на итальянских ассасинов – Константинополь весь был по-восточному узорчатый, разноцветный, и затеряться в нём можно было только став частью орнамента, а не белым пятном.
Она сама чувствовала себя неуютно и пониже надвинула на лицо капюшон.
Её план был хрупок и мог пойти прахом в любой миг, но она верила в свои силы и потому попросила Юсуфа не вмешиваться. Он согласился скрепя сердце, но Клаудии и этого было довольно – Эцио, на его месте, не согласился бы вовсе.
Она тихо подошла со спины к одному из стражников, скучавших на пристани, и вонзила скрытый клинок ему в спину между кожаных пластин. Нож-крюк, подаренный ей Юсуфом, непривычно цеплял плоть – чтобы протолкнуть его гладко, Клаудии понадобились немалые усилия, но у неё получилось. Несчастный охнул и завалился вперёд – Клаудия едва не полетела вместе с ним в воду, не рассчитав тяжести. Она попыталась оттащить труп к копне сена, оставшейся, видно, после погрузки скота, но доспех громко заскрежетал по доскам, заставив Клаудию испуганно замереть.
Юсуф справился со своим солдатом быстрее. Увидев её замешательство, он молча сверкнул зубами в улыбке, взвалил стражника на плечо и устроил в копне рядом с другим.
Шлемы и плащи они оставили себе. Теперь, в опустившейся темноте, их силуэты напоминали фигуры караульных, хотя Клаудия предпочла бы не надевать неподходящий по размеру, твёрдый, давящий на лоб шишак.
Лодку Юсуф пришвартовал у мостков ещё вчера – в ней лежали мешки с гвоздикой, укрытые от непогоды, и никаких подозрений она не вызывала.
Он грёб тихо и красиво, так, что устроившаяся на корме Клаудия залюбовалась его уверенными движениями, напряжёнными руками, гибкой спиной в тусклом свете нарождающейся луны.
На помосте уже зажгли фонарики, и из лодки было слышно, как нетрезво разглагольствует о чём-то какой-то турок, – судя по повелительному тону, Ахмет, – и переливчато, но совершенно невпопад смеётся Дорабелла.
Клаудия узнала этот смех через два года – узнала бы и через десять лет. Он поднимал в её душе глухую ярость, давно уснувшую, но неизбывную боль.
Пьетро должен был жить. Изменник, глупый, легкомысленный мальчишка, он заслуживал хорошей порки, но не смерти.
И не шлюхе из борделя было решать, жить ему или умереть.
Клаудия умела ждать, но последние минуты ожидания казались самыми невыносимыми. Она сидела, сцепив руки на колене, и вслушивалась в тишину, сквозившую над проливом. На другом берегу, в Галате, бомбардиры в последний раз проверяли порох и лили масло на большие деревянные колёса, стоявшие у воды, как мельницы. Люди на помосте уже проявляли нетерпение, и Клаудия знала, что Дорабелла уже пьяна, – эта дрянь никогда не отказывалась пить и есть на дармовщину, просто не могла остановиться, пересилить себя.
А ещё она всегда была жадной до зрелищ, но боялась громких звуков, выстрелов, напоминавших ей о том, как солдаты Борджиа осадили город и ворвались в поместье. Она не откажется смотреть на фейерверк, но встанет подальше от мужа, и будет зажимать уши руками после каждого залпа.
Пушка грохнула на галатской стороне. В небе, под восторженное аханье стоящих внизу, распустился багряный огненный цветок. Клаудия забылась, завороженная им, но Юсуф, ало-чёрный в его отсветах, резко дёрнул её за рукав.
Пора.
Она сняла шлем и плащ – без них удобнее было карабкаться на гладкие, скользкие балки помоста. Лезть пришлось высоко – помост возводили с восточным размахом, в три человеческих роста, но у основания перил пролегали доски, за которые легко было уцепиться для долгого ожидания, упершись ногами в балку.
Шанс был только один.
Дорабелла стояла у самых перил, за спинами чиновников, будто готовая в любую минуту улизнуть. Невысокая, но статная, в голубом платье и с непокрытой головой, она разительно отличалась от закутанных в чадры бесформенных мусульманских женщин, правда от сытой жизни её некогда точёная фигурка начала оплывать, как свеча – Клаудия отметила это со злорадным удовольствием.
Какое-то время было тихо, но тут пушка ожила снова. Пролив озарился золотым светом, будто солнце взошло ночью. В этом свете замерла Дорабелла, съёжившаяся, закрывшая уши ладонями, и толпа советников, стражников и аристократов, запрокинувших головы в едином порыве удивления и восторга.
Одновременно с тем, как золотой шар взлетел к небу, Клаудия подтянулась на руках, и одним рывком схватила Дорабеллу за белую шею, неистово давя на нужное, выученное место, переживая трепещущую синеватую вену.
Мгновение она балансировала на доске, крепко обняв ненавистную ей женщину, и рухнула вниз, увлекая её, беспомощную, бессознательную, за собой.
Нож-крюк щёлкнул и вгрызся в дерево, прервав её полёт на середине, но Дорабелла, которую Клаудии не по силам было удержать одной рукой, выскользнула из объятий. Она разбилась бы о мостки, если б не Юсуф, вовремя и бесшумно подхвативший её, с трудом удержав равновесие.

От мостков они отплыли почти не таясь – в Галате запустили огненные колёса, и даже стражникам стало не до того, чтобы разглядывать пустой пролив.
Юсуф отвёл лодку в тень крепостной стены, пришвартовав её к небольшому стоячему камню, зелёному от мха.
– Я знаю, ты хочешь спросить, почему я не убью её сейчас, – сказала Клаудия, заметив, в лунном свете, как Юсуф хмурит густые брови. – И недоволен тем, что я медлю.
– Я недоволен тем, – отозвался он, – что знаю, почему ты её не убиваешь. Это похоже на месть, как ни посмотри, а мы не мстим.
– Когда ты шёл сюда со мной, ты знал, что я – всего лишь бешеная собака, которой кредо служит оправданием. – Клаудия бросила на него холодный взгляд и отвела глаза, глядя на дно лодки, где раскинулась Дорабелла, обольстительная даже будучи без сознания.
– Ты – цветущая роза, вот ты кто, – ответил Юсуф. – Роза вонзает шипы, только если её попытаются сломать. Она не бывает жестокой, и ты не будь. Ты для этого слишком хороша.
– Сейчас не время для комплиментов, – отрезала Клаудия. Почему-то, от его укора ей сделалось горько и стыдно.
– Время для них есть всегда, никогда не знаешь, когда нас самих убьют. – Он задумчиво щёлкнул скрытым клинком, выпустив лезвие. – Я мог бы помешать тебе силой, но я тебе не ментор, а сообщник, поэтому думай сама.
«Ты не сказал «любовник», – подумала Клаудия, связывая руки и ноги Дорабеллы ремнями. Не туго, чтоб не осталось следов, но так, чтобы она не смогла вырваться. – «Почему ты этого не сказал?»
Белла застонала, просыпаясь, открыла тёмные, как спелые вишни, блестящие, пьяные глаза. Она была так хороша, так красива, что эта красота причиняла Клаудии боль. Не от того, что она считала себя уродливой, а от того, что Пьетро выбрал не её и никогда бы не выбрал её, пока такая, как Дорабелла, существовала на свете.
Но это было уже не важно.
– Я казню тебя, как предавшую Братство, – Клаудия услышала свой голос будто со стороны, и безжалостные нотки в нём испугали её. – Ассасин доверился тебе, а ты предала и убила его.
Дорабелла молчала, но сытая, довольная улыбка, узкая, загадочная, скрывающая дыру на месте зуба, выползла на её белое в лунном свете лицо.
– Если тебе есть, что сказать, говори, Дорабелла Феличиано.
Улыбка разошлась по шву, открывая тёмный, влажный провал рта.
– Ты дура, Клаудия, – хрипло, любовно, со вкусом произнесла Дорабелла. – Мадонна, какая же ты дура!
В ней не было никакого страха перед смертью – только сознание собственной правоты, красоты и непогрешимости.
Клаудия не выдержала этого. Грубо, по-мужски, она схватила её за волосы и макнула лицом в воду, удерживая, не давая вдохнуть. Дорабелла забилась, извиваясь в путах, но Клаудия навалилась на жертву всем весом, даже не заметив, как опасно накренилась лодка, не слыша, что говорит над самым ухом Юсуф.
Дорабелла Феличиано пришла в «Цветущую Розу» бедной, но чистенькой девочкой-подростком, искавшей приют для себя и матери. Клаудия устроила её служанкой, потому что не могла отказать – слишком эта история была похожа на её собственную. Жизнь куртизанки Дорабелла выбрала сама – ей нравились мужчины и, казалось, любовь никогда не была для неё рутиной. Она всегда была страстной и чувственной, даже теперь, когда она отчаянно боролась за жизнь, эта борьба больше походила на любовную схватку.
Наконец, она рванулась в последний раз, и её тело тяжело обвисло на краю лодки. Только чёрные волосы, как змеи покачивались на тянущейся через пролив лунной дорожке.
Клаудия села на скамейку и принялась развязывать ремни. Юсуф молчал.
Они бросили труп в воду, неподалёку от помоста, и прежде, чем чернота поглотила то, что было когда-то Дорабеллой Феличиано, Клаудия не забыла сказать: «requescat in pace».

***
Она не хотела задерживаться в Константинополе надолго, хотя Юсуф обещал показать ей какие-то городские красоты, о которых она понятия не имела.
После того, как жена итальянского посла, грубая гяурка, поплатилась за то, что пила вино, и утонула во время фейерверка, свалившись в воду, Клаудия чувствовала покой и опустошение. Ей хотелось остаться одной, хотя она знала, что когда это пройдёт, ей захочется увидеть Юсуфа вновь, и, может быть, повиниться перед братом.
Но пока ей хотелось лишь оказаться подальше от этого душного города и смыть, стряхнуть с себя нечто мерзкое, налипшее на её душу, как смола.
Она устала быть бешеной собакой, но и цветущей розой стать не могла. Её почти не существовало.
Дорабелла была права. Только дура отдаёт всю себя мести за то, что никогда ей не принадлежало.

– Я возвращаюсь в Италию, здесь мне больше нечего делать, – сказала как-то Клаудия, лёжа без сил на широкой груди Юсуфа, будто на лугу, поросшем жёсткой, шершавой травой.
– Беда, ашкем, – спокойно отозвался он. – Ты ведь не станешь слушать, даже если я предложу тебе дом здесь?
– Ты не предложишь. – Клаудия погладила длинную царапину, пересекавшую его бок. Она знала – Юсуф любит её, как любит всех красивых женщин. Может быть – чуть меньше, потому что знает её. Или чуть больше – по той же самой причине.
Он усмехнулся.
– Пока нет. Но давай уговоримся – когда один из нас устанет от всего, он приедет к другому. Может, когда-нибудь мне надоест Стамбул и я захочу посмотреть на Рому или как вы там его называете. А ты вспомнишь про то, как я здесь сгораю от любви к тебе и захочешь прекратить мои мучения, вернувшись. Ну как?
Клаудия согласилась. Не потому, что верила в это, просто обещание тронуло какую-то струну в её душе.
«У тебя есть будущее», – будто говорил Юсуф, давая его. – «И мы с тобой отныне связаны, ашкем».
Несколько дней спустя, стоя на палубе итальянского корабля и глядя на томящиеся в золотистой дымке минареты, Клаудия чувствовала благодарность к нему, хоть он и не пришёл её проводить, сославшись на какие-то дела с Эцио.
Она всё перекатывала во рту, как камушек, слова их клятвы, и, когда корабль вышел в открытое море, а Константинополь стал изломанной линией башен на горизонте, она ощутила, как в её выстуженном холодном нутре будто распускается роза, щекочет, колется, растёт…
– Что, синьора? – спросил молодой, загорелый матрос, глядя, как она стоит, вцепившись в перила. – Тошнит? Оно так часто бывает – морская болезнь.
– У меня никогда не было морской болезни, – медленно ответила Клаудия, всё так же глядя в даль. – Никогда раньше.


URL записи

URL
   

Equinox

главная